Дочита-ал...
И слава богу, как говорится.
Да, странно, не так я ожидал... Хотя, открытый финал - это как раз вполне ожидаемо.
Не думал, что погибнут Степура и Духнович. Вот что Лагутин труп - это как-то угадывалось... Но Степуре так, может, и лучше, ибо Марьяна, моё мнение - конченная дура. Вот Ольгу жалко...
Пара цитат. Да, опять на "полуукраинском"...
О. Гончар "Человек и оружие"Духнович словно жалуется:
- Такая малая у нас планета, и такое, в сущности, малое на ней человечество, и все зависит от того, сможет ли оно когда-нибудь объединиться - объединиться для мирной работы, для жизни светлой, счастливой…
Ещё- Руки бы поэтому покорчило, кто их выдумал, - говорит, проснувшись, Гришко и обращается к Духновичу, который, оказывается, тоже не спит: - Кто его выгадал, первый самолет?
- Тот, первый, едва ли думал о войне.
- А тот, что изобрел бомбу?
- Тот скажет, что тоже не хотел ее.
- А тот, что газы?
- Это вот его спроси, - кивнув на немца, говорит Духнович. - Просто чертовщину какое-то, - говорит он после паузы. - Ученые изобретают динамит и делают это будто с добрыми намерениями; делают бомбу, уверяя, что не хотят, чтобы она уничтожала; конструктор строит самолет тоже с наилучшими якобы намерениями. Все изобрели, поделали, а потом на! - передают все это у руки сумасшедшему, у руки маньяку, который все эти плоды человеческого гения возвращает на войну, а они, ученые, наверное, считают, что самые здесь ни при чем, что они не соучастники преступления. Из кого же спрашивать? Кто ответит за все это?
читать дальшеКолумб, проснувшись, рассматривает немца вплотную.
- Вот интересно, сам ли он хотел войны? Спроси его, - говорит он к Духновичу.
Немец, выслушав перевод вопроса, заперечливо крутит главой: нет, он не хотел. Отец его, немецкий майор, сам задохнулся в газах еще в ту войну.
- А чего же его принесло сюда?
- Он говорит, что его воля ничто в сравнении с волей фюрера.
- Передай ему, - говорю я Духновичу, - что фюрер их еще не раз пожалеет, что это начал. Война имеет свойство бумеранга. Рано или поздно будет из них пепел, скажи ему это.
- В! Это было бы ужасно, - говорит немец, выслушав Духновича. - Увидеть готику родного города в руинах, увидеть в руинах средневековые наши соборы, ратушу, старинные дома, силуэты которых стали известные всему миру по гравюрам славных немецких мастеров. Имуществ гот! Пусть этого никогда не будет. Я видел Варшаву, Львов, видел разрушенное ваше Запорожье, меня искренне поразил ваш Днепрогэс, это модерное сооружение, которого я не надеялся встретить в этих скифских пространствах… Скажите, это уже Скіфія?
Он явным образом впадает в меланхолию. Голос его стал унылым, каким-то надорванным. Встав, пленный сел среди подсолнечников и, настороженно посматривая на желчного, что и в сне хмурился, Заградотрядника, начал делиться своими переживаниями, заговорил о том, которое гнітливе впечатление взыскивают на немецкого воина эти безграничные степи, завоеванные и незавоеванные.
- Мы, немце, привыкли к малым расстояниям, небольшим территориям, а здесь у вас все выдается бесконечным. Это давит на психику. Мы не привыкли мыслить категориями ваших пространств, и вид этих океанических степей нагоняет на меня сейчас чувства почти мистическое. Может, я весьма интеллигент, но я заметил из некоторого времени, что степь ваш разрушает во мне энергию, убивает воинский запал.
- Это не степь убивает…
- Нам говорили, что мы, немце, есть народ властителей и идем сюда властвовать. Но когда мы еще за Днепром, наступая на Запорожье, сошли на возвышенность и увидели перед собой грандиозную панораму Днепрогэса и металлургических гигантов в степи, я подумал: «Мой фюрер, будет нам здесь тяжело!»
- Удивительно, что молодчиков с гітлерюгенду могут раздирать такие сомнения, - заметил Вас-танкист, проснувшись и натирая в ладонях подсолнечной листвы, чтобы закурить.
- Вам может выдаться, что я вимолюю себе жизнь, - сказал немец, глянув на політруцькі звезды на рукавах у танкиста. - Но, поверьте, эти соображения искренние. Нам говорили: судьба Германии решится на Украине, решится битвой на Днепре, говорили, что за Днепр мы не выпустим ваших армий. А вы все дальше отходите восточнее, а мы тем временем все дальше от рейху.
- Ба, разговорился, - привставая, говорит Заградотрядник и посматривает на Новосельця с укором. - Чему он еще живой? Ждем, пока убежит?
Собираясь в дорогую, мы начинаем обуваться. Немец тоже собирается. Натянул мундир и теперь аккуратно вычесывает гребешком из своего арийского чуба пылищу и подсолнечную труху. Серьезно, без улыбки следит он, как Гришко раздает нам каждому паек - уже только по півжмені сухих наших рационов. Когда получили все, кроме немца, Гришко сводит запитливий взгляд на меня: давать ли, дескать, и этому?
Немец понимает: от того, что я сейчас отвечу, зависит его судьба. Когда велю даты и ему, значит, он остается жить. Если же скажу не давать, то это будет означать конец, капут ему здесь, на месте. Так и пропадет, не получив нашего оточенського продатестату. Глаза его, пучеглазые, полные голубизне арийской, смотрят на меня с ожиданием и будто с грустью каким-то уже предсмертным. Дам или не дам?
В самом деле, которое с ним делать? Вести с собой? Так он же выдаст нас при первой удобной возможности, погубит нас всех. Собой он только усложнит, сделает еще небезпечнішим, труднішим и без того трудный наш поход. Что же остается? Только, конечно, не стрелять. Мне уже воображается, как он будет сопротивляться, отбиваться мускулистым своим телом, как ребята пустят в дело штыки, и все завершит Заградотрядник своей бритвой, и враг захарчить. Не загребая, бросим его здесь, в пылище, среди подсолнечного тирла. Мы способные на это, и совесть не будет грызть нас, так как он пришел сюда, неся смерть, и глава его напиханная смертоносными химическими формулами новых средств уничтожения людей…
Пленный все смотрит на меня уныло, вопросительно, будто выведывая, что его ждет, аж пока взгляд его вдруг не наталкивается на Заградотрядника, что с пасмурным, злым видом именно насаждает на винтовку штык.
- Бум-бум? - негромко, грустно спрашивает пленный, постучав себя пальцем по лбу. «Убьете, говаривал?»
Мы молчим.
- Бум-бум?
Он ждет решения.
- Как будем с ним? - подчеркнуто обычным голосом, будто речь идет о найбуденніші вещах, спрашиваю товарищей.
- Плюнуть и растереть, - говорит Заградотрядник притворно безразлично, чтобы не вызвать в того преждевременного подозрения.
Гришко тоже такой мысли:
- Что с ним воловодитися? Одним ртом будет меньше. Продовольствий уже - кот наплакал.
- Но это все-таки… «язык», - говорит Вас-танкист. Какое странное и дикое по сути выражение: «язык»… Взять «языка»… Не человек ценный, не ум ее, не человеческая ее суть, а лишь язык, лишь сведения, которые она может дать.
- Вот этот «язык» нас в самый раз и погубит, - стоит на своему Заградотрядник, и я вижу, что и Татарин, и Новоселець в души тоже согласные с ним.
Пленному аж уши растут, так он вслушается. Кажется, он понимает все из наших разговоров, из наших интонаций. Понимает и, внутренне напрягшись, ждет.
- Духнович, переведи ему, - обращаюсь я к нашему драгоману. - Вот мы чуяли от него о какой-либо новом изобретенном их учеными газ. Известная ли ему формула газа?
Духнович спрашивает немца, и впервые за все время, с каких пор пленный здесь, между нами, едва заметный усміх искривляет его рот.
- Он говорит, что это тайна, что формула газа является собственностью немецких вооруженных сил.
- А ему, ему она известная?
Пленный еще больше кривится в улыбке, догадывайтесь, дескать, как хотите: или известная, или ни. Но этого ни за что я вам не скажу, так как то, что сейчас притаено во мне и что вас так интересует, оно будет оберегать мне жизнь.
- По-моему, никакой формулы он не знает, паршивый этот гітлерюгенд, - презрительно бросает Заградотрядник. - Бац-бац - да и пошли дальше.
- Все формулы с мозгом вылетят, - говорит Татарин. - Все газы в нем перемешаются…
Они алкают расправы. Все мы алкаем расправы над ним. Нам хочется видеть его кровь. Война показала, как легко разбудить в человеке зверя. Но потом унять его будет, наверное, очень нелегко.
Переглянувшись с танкистом, приказываю Гришкові:
- Дай и ему, этому тевтону, сколько принадлежит:
- Только гречку даром съест. Очень он нам нужный, еще этот лишний рот, - буркотить Гришко, но все-таки дает.
Достав на ладонь жирных черных гречневых зерен, немец начинает старательно жевать их. Жует, как-то по-телячому подбирая языком.
А я думаю о том, что решил для себя еще раньше: мы не вб’єм его, мы поведем его дальше с собой. Офицер дивизионной хімслужби, он, наверное, знает ту важную тайну, тайну нового страшного оружия. Газовик, начиненный формулами смерти, он будет идти с нами. Но не только потому я не отдам его под штыки, что он важный «язык», и не только потому, что существуют там какие-то международные конвенции относительно пленных, - фашисты самые давно потоптали эти конвенции, и мы знаем, сколько они наших пленных по загонам для скота душат, по путям пристреливают, в противотанковых рвах завертывают живыми. Принципы гуманности, человечности, справедливости для них не существовали и не существуют, но я не хочу быть похожим на них! Он нам сдался. Оружие выбито с его рук. Теперь чтобы над таким совершал я здесь расправу? Но же этим я поставил бы, пусть частично, пусть на миг, поставил бы себя на одну плоскость с ним, фашистом, а я не хочу спускаться к их уровню. Голодные, ободранные, окруженные, мы будем другими, мы никогда не станем похожими на них - убийц, строителей концлагерей и фабрик смерти, палачей нашей светлой жизни!
Встаем. Дальше за подсолнечником, за железной дорогой, куда нам идти, степь равная, полігонно открытый, когда пойдешь там, то, кажется, тебя видно будет на тысяче верст вокруг.
- В, сегодня солнце заходит красное, с ушами, - говорит Колумб. - Видите, какие высокие уши столбы вверх поставило? Это на ветер.
Вскоре мы уже в пути. Идем в сумерках родной степью, самые имело не пленные, но и пленный враг с нами. Целую ночь он будет идти с нами, и жажду нашу звідає, и усталость, и ощутит нашу волю пробиться восточнее. Будто невидимой цепью приковала судьба его к нам, а нас к нему. Мы не можем его отпустить. Мы не можем его вбить. Он будет рядом с нами все время, как проклятие.ЕщёВ небе ночному видим далекую красную планету Марс.
- Или и там так? - на ходу отзывается ко мне Духнович. - Или и там это высокоорганизованное существо не имеет покоя, радости, счастье? Как бы хотелось дожить к тем дням, когда человечество вырвется аж туда, на звездные трасы, пошлет к другим планетам свои космические дирижабли… Циолковский считал, что это станет возможным еще в нашем столетии. Как быстро развивается человечество. Давно ли еще в этой степи скрипели деревянными колесами кибитки кочевников, шатра виднелись половецкие и человек был в возрасте детском, а ныне она полубог, только какой полубог! Возьми тех же немцев: были люди как люди, цивилизованная нации, а теперь их ненавидит весь мир.
- Не за то, что немцы, а за то, что фашисты, которые хотят жить разбоем.
- Если верить этому типу, - говорит Духнович после некоторой молчанки, - они изобретают или даже уже изобрели новое страшное оружие. Мы тоже винайдем ии, другие тоже изобретут, какая же перспектива? Самоуничтожение человечества? Нет, пока это племя, которое населяет землю и носит название человечеством, не осознает себя как единое целое, - не будет ему добрая!
ua-proza.ru/archives/36/53